ПУБЛИЦИСТИКА СТУДЕНТА Александр Дубинец - о злободневном Грета Тунберг и сложность культуры

Пожалуй, сегодня Грета Тунберг являет редкий пример медийного человека, способного принимать политиков всерьез. Грета – та, что полагается на речь без метафор. Похоже, что она искренне принимает публичные фигуры политиков за людей, к которым можно обратиться как к некой общности с реальной ответственностью и которым есть смысл обращаться с просьбами и упреками, как если бы мы не живи во время кризиса глобальных авторитетов («вы украли мои мечты, мое детство вашими пустыми заявлениями»).

Легенда о стокгольмской деве учит нас: попроси погроме справедливости и правосудия у больших дядь и тогда, в один прекрасный день, твой глас, может, будет услышан. А пока чудо не свершилось, ожидая весть, и школу прогулять не грех, не грех и погулять по странам, так, для общего развития. Но ругая Грету, или высказывая ей ненависть, кто-нибудь из обидчиков стал бы поносить свои юность, наивность, умение верить в чудо? Только позже придут зрелые суждения, если же нет – упреки скептиков в безголовости. Ее образ в стиле метамодерна складывается из интервью, дебатов и мемов. Ведь, действительно, то, называют в СМИ словом «Грета» – это продуманные образ, сложный медиа-коктейль, который живет отдельной жизнью в соцсетях.

Нужна взвешенная критика. Позволительно ли прибегать к личным выпадам, оскорблениям и обесценивающим сравнениям? Ну, не в политику же ходить за вежливостью! Однако, без сдержанности некоторых оппонентов в медиа, участница споров дополнительно защищается политкорректностью. Публике не перестают повторять, что на трибуне не просто очередной оратор, а маленькая девочка с рядом особенностей, синдромов, особой семьёй, и так пока не начнётся какая-то публичная пародия на врачей и психологов с выпиской диагнозов. Ограждая девушку от личной критики, следует ли некритично воспринимать медиаявление, связанное с ней? Речь, конечно, не об индивиде, но о вирусной реакции, медиаобразе. Кем бы ни была Грета, созданный журналистами и пиарщиками образ давно распорошили на мемы, которые зрителям предлагаются либо отбросить, ведь ненависть хорошо продает инфоповоды, либо принять, ведь и в медиа малый шаг от ненависти до любви.

Чтобы не впасть в крайности и не оставлять себя в позиции тревожного безразличия, следует заняться этим медиавирусом, и под его слоями значений заметить интересное культурное противоречие.

Стокгольская дева и экоаскетизм

Какое место занимает Грета в речевом потоке? Это не место древнегреческого прорицателя слепой судьбы. Не место мистика, чей посреднический опыт меж мирами глубоко интимен. Отводимое место Греты – это место в оживленной социальной жизни, посреди уличной и медийной суеты. При склонности соблазниться религиозной образностью, политико-религиозной тематикой, сравнениям не будет конца. Давно имеется в культуре готовый богатый образный ряд. Вспоминаются крестовые походы, мученичество. В древнее уравнение подставляются свежие константы, однако интуитивно ясно, что на экранах – рекущий истины Глас Божий, да еще и в удобном видеоформате. Логика медиа склоняет зрителя занять сторону, встать «за» или «против» святой отроковицы. Пророк вмещает неба содрогание, становится проводником воли Всевышнего Отца, глаголом жжет сердца. Пророк возглашает «Я», но «Я» принадлежит ему или все же его Богу?

Некоторые журналисты уже воспользовались шаблоном, подставляя активистку в мученичество Махатмы Ганди и даже Жанны д’Арк. Экологическая проповедь заполняет нишу площадного пророка, который обличает неправедных, предупреждает, что мир объят пламенем и призывает к раскаянию. Для понимания о том, что близится Апокалипсис, знаний хватит и в объеме начальных классов школы. Пророк не должен задаться вопросом о средствах, ведь во имя целей расступаются моря и десятки лет пролетают в единый миг. Игнорируя то, что человечество складывается из отдельных людей, пророк обращается не конкретно к тому или иному субъекту с именем и личной историей, а к греховным политикам вообще, к избранным народам.

Какова типичная структура обличающей проповеди в смысле ее стилистики? Пророк апеллирует не к аудитории, а к однородной толпе, не к субъекту знания, а к субъекту греха. Пророк не обсуждает и не рассуждает, а изобличает, и угрожает неотвратимыми карами. Если эти разоблачения соответствуют превалирующему характеру наслаждения Высшей инстанции, что они также отсылают к формальным правилам, которые поддерживаются категориями права и долга. Важен не сам субъект желания, не другой, но его социальная функция. Призыв становится иконографичным, но одновременно и превращается в специфический «объект» в стиле пеплума. Вещая Кассандра заходится в крике: «Горе вам! Горе мне!».

Было бы ошибкой полагать, что пророк избирает себя для милости и служения сам. С удивлением он однажды констатирует, что является избранным. Вопреки расхожему мнению, избранный не считает себя посланником, посланником его считает назначающий на это место высшая инстанция. Это измерение «быть принятым за» заметно субъекту Бессознательного, и его первой реакцией часто становится ступор либо даже негодование в связи с подобным предписанием без обжалования. Однако спустя время, зачастую – после получения ободрений, подтверждений избранности от инициирующей авторитетной фигуры, от кажущихся других, пророк смиряется со своей ролью подвижника.

Риторика Белого дома против Греты как раз и направлена на аспект религиозного аскетизма. На то, что пассионарная девушка выглядит слишком счастливой для того, чтобы быть жертвой в крестовом походе. Мол, если перед нами некий религиозный лидер, то такой странствующий проповедник должен тщательнее выстраивать образ нестяжательства и следовать своим же заповедям. А иначе политик никак не уверует.

Дело об украденном детстве

Грета – дева юного возраста. Безусловно, возраст и внешность девочки отвлекают здесь от сути послания, заостряя дебаты на вопросе об этичности использовать ребенка как идейный рупор какой бы то ни было борьбы. Но акцентирование образа Греты не заслоняет ли те проблемы, о которых она пришла говорить с трибун? Главная точка острых дебатов вокруг инфлюэнсера – стоит ли слушать подростка, практически ребенка без ограничений социальной и возрастной иерархии? Имеет место и эйджизм в обе стороны. Кто-то полагает недостатком юность, а кто-то старость. Безусловно, подобное детское выступление всегда вызывает больше волнений. Речь ребенка вызывает сочувствия в тех, кто считает, будто «устами младенца глаголет истина» и что «дитя еще безгрешно». Тут много места для некритической эмпатии, и легче принять идентификацию. Еще кто-то спешит присоединиться к ее успешной медиакарьере. При этом первый пункт вместе со вторым образуют мощную синергию. Это не просто очередной крестовый поход, это крестовый поход детей из хроник XIII века! Однако те слушатели, что не очаровываются самим лишь фактом, что с ними могут заговорить дети, ставят не самые удобные вопросы о статусе знания в современном мире.

Способствует ли взвешенной аргументации ореол «самого влиятельного школьника в мире»? Как ранняя популярность и идея об избранности отразится на дальнейшей судьбе? Нужно ли право говорить без обязанности за свои слова ручаться? Способен ли ребенок понимать последствия своих публичных высказываний? Не ломают ли судьбу Греты те, что возносят ее на пьедестал? Понимает ли субъект, не имеющий опоры ни на образование, ни на наработанную своим трудом экспертную позицию, что именно отстаивает, когда говорит? Сопоставим ли с точным знанием дайджест расхожих мнений из Фейсбука? Одно ли и то же, когда взрослые снисходительно выслушивают ребенка – и когда на профессиональном языке ответственно выражают мнение специалисты по стохастическим системам?

Следует ли, при всех недостатках научного дискурса, снова, как и в Средние века, пытаться подменять его дискурсом религиозным? Но эти вопросы теряются в общем хоре ненависти и обожания, личностных оскорблений, конспирологических теорий и эйфорических восторгов. Впрочем, все это уже было в позднем Риме, когда пророки юного тогда христианства вещали о своей доктрине и клеймили «римскую блудницу». Римские эстеты тогда проморгали масштабнейшее экстремистское движение, потому что брезговали читать апостола Павла на плохом греческом. Конечно же, нельзя сравнивать Грету с апостолом Павлом, но в обоих случаях, игнорируя явление, можно проглядеть пёструю жизнь. А ведь неистовость очень юного, а поэтому по определению неопытного, но харизматического лидера, то есть, кого-то свободного от культурных рамок ради бескомпромиссной битвы – это образ героя войны, в котором живет байронический дух как готовность к подвигу.

Валькирии не до смеха

Однако примерно с 60-ых и по сегодняшний день образ бунтаря – это уже образ хиппи, и чуть ли не хикки, которому не нужны бойни и войны. Но если в 1968 году парижские студенты бунтовали против пуританства, то сейчас активисты бунтуют против разнузданности сверхпотребления. Если на «майских бунтах» во Франции призывали раскрепостить сексуальность, то сейчас активисты словно выступают против изнасилования планеты, против бесчисленных и жадных индустриальных орудий, что вопьются в земную плоть ради прихотей потребителей роскоши. Становятся ли экоактивисты рок-звездами наших дней? Может быть, но это не дымящие сигаретами байкеры 80-ых, и не героиновые кумиры 90-ых, и не кокаиновые идолы нулевых. Новые звезды – это экологически ответственные звезды, ратующие за чистоту как за новый аскетизм. Звезда, конечно же, завораживает. Для публики это смесь страха и надежды, это осовремененный библейский призыв: «Будьте, как дети!». Звезде всегда присваивается моральный авторитет. Подобный персонаж обращается к нам не из настоящего, но из будущего. Примерно в такой атмосфере проходили комсомольские собрания в позднем СССР эпохи застоя. Создатели культового кино про Алису Селезнёву, о юной бесстрашной исследовательнице Космоса, использовали тот же художественный прием. Самая знаменитая цитата Алисы о том, что сделано для будущего сегодня. Мир следует менять немедленно, бескомпромиссно. Но обращаясь из будущего, голос пророка недвусмысленно диктует, как распорядиться настоящим. И устанавливает границы для мертвенного наслаждения. Было: запрещено запрещать. Стало: запрещено не запрещать. Пессимисты, в свою очередь, уже предупредили нас, что хороший герой – это мертвый герой. Дело отдает драмой, когда в короткометражках нам пытаются внушить мысль, будто шведские активисты имеют стокгольмский синдром, а юная активистка находится в заложниках. Однако куда вместить этот пафос трагизма и серьезности, ведь современная медиасфера – это лулзы и котики?

Грета очень сосредоточена, в ее образе незаметна самоирония, ирония в отношении места в дискурсе, которое она занимает. В этом монологе, который все никак не превратится в содержательный диалог, а остается нешуточным обличением всего мира, бичеванием нравов, но без тени улыбки – ее отличие от постмодернистских персонажей. В этом смысле метамодерн – это, в сущности, модерн, с его надрывом и ужасающей концентрацией на цели вопреки слабой личности. Герой модерна пытается выразить невыразимо ужасное, отсюда и несовершенство формы выражения. Бытие человеком для модерниста – как краткий хрупкий миг, окрашенный экзистенциальной болью, масштаб субъекта ничтожен. По выражению Ницше, трагедия начинается там, где в искусство претворятся ужасная суть бытия.

На экранах смартфонов зрители рассматривают крупный план лица Греты, словно без конкретного возраста, искаженное гримасой скорби и боли. Именно эти скорбь и гнев придают Грете спорный статус иконы, словно выхваченной медийными прожекторами из тьмы веков.

Пост2модерн

Чтобы современные медиа смогли «переварить» такое модернистское явление, понадобился острый соус из массы мемов. В этой фантазии черты человеческого предка проступают сквозь детские черты, словно бы гневалась древняя Мать-природа. На этот проекционный экран накладываются все мало-мальски подходящие шуточки из Сети. Ведь наивысший пафос уравновешивает себя тем, что содержит элементы комического. Исполненный драматического пафоса продукт, дополненный и метаиронией, и постиронией, уже соответствовал бы всем канонам постмодернистcкого жанра – по образному ряду, по тексту. И по тексту – следует здесь выделить особо. Постмодернизм противится новому модернизму. Юмор освобождает от тирании выбора в навязанной дилемме, но в то же время избыток насмешки делает невозможным действие и возвращает к мертвенному оцепенению.

Убрать или принять?

Ведь, наконец, если уйти от чрезмерного показа образа в медиа, «Грета» – это тот объем содержательного текста, что мы воспринимаем из ее речи. Славой Жижек утверждает, что послание Греты очень простое и догматичное. «...догматизм. И даже этот аутизм. Аутизм означает, что она не хочет играть в эти риторические игры». То есть, в Грете важнее всего то, как она говорит. И – далее «…послание Греты это и есть ее аутизм! Уж мне-то это прекрасно известно!» И почему ей предоставили высокую трибуну: «а ее послание это: давайте-ка принимать игру всерьёз! Перестаньте, это самое, вы в курсе, двойную, тройную игру». Получается, достаточно того факта, что она чего-то там требует, и неважно, что именно. Жижек хвалит манеры юной активистки, он умиляется ее страстностью и привлекательную женственную воинственность – «не-е-е, да пошли вы, какой ещё диалог?! Да сделайте что-нибудь, аутистки, и так далее, нам нужны женщины-аутистки типа таких!». Однако следует ли сводить такое многогранное медиаявление, как «стокгольмская дева», к одному из вменяемых ей симптомов? Не будет ли это упрощением ситуации, культурную сложность которой придает значение кто говорит, о чём говорят, характер медиа и разнородность аудитории? В этом высказывании есть место для Планеты. В нем есть место для плохих политиков и неправедных народов. В нем есть место для выступления ребенка, который получает похвалу за перформанс перед взрослыми. Но где в этом дискурсе есть место для субъекта речи? Где место для взвешенной дискуссии? Где аргументы сторон?

Следует обратить внимание на то, сколь многие относятся к активистке, как к пророку, или как к лошади Калигулы, которую ввели в Сенат, словно обращаясь с объектом сакральным либо проклятым. Все же, нельзя ли спокойно выслушать эту девушку, наделённой речью, без ненависти, но и без обожания? Может быть, в конце-то концов, удастся поразмыслить о том, что пытается донести до публики экоактивистка?

Противоречие медиапроекта «Стокгольмская дева»

То, о чем говорит Грета – это проблема недовольства культурой. Ведь все знают, что мусорить и бросать отходы где придется – нехорошо. К тому же, люди не хотят видеть то, что они вдыхают. Но правительства словно продолжают занимать место гегемона-угнетателя, а человечество, как одержимое, продолжает потреблять и мусорить. Здесь есть нюанс. Требуя пересмотра бюджетов и квот в пользу климата, активистка в то же время пользуется благами на самом острие прогресса, что не так-то легко вне т.н. сферы «первейшей мировой проблемы». К тому же, ей можно не спешить учиться чему-либо, то есть вникать в культуру и осваивать что-нибудь сложное. Но как в цивилизации, основанной на древнегреческой традиции, кодируются отношения Аполлона с Кассандрой, которая пренебрегает богом, не желая отдаваться учению? Получается, что Грета охотно принимает преимущества цивилизации и культурные блага, но возмущена платой за них. Грета обращается к нам благодаря прогрессу, но при этом активистка протестует против издержек прогресса. Вот главное логическое противоречие всего этого медиапроекта, когда активистка выступает против того мира, в котором возможно выступление этой активистки в ООН. Ведь если быть здесь последовательным, то в экологически правильном окружении, как его требовала бы активистка, может не оказаться места для такого явления, как «публичное выступление Греты Тунберг». Идеальный мир по версии Греты – это все те же блага культуры, что есть сейчас, но с чистой природой.

Миф о Матери-Природе

Нет ли здесь места мифу о «нетронутой природе»? Если мы представляем Природу персонифицировано, как прекрасную женщину с богатыми дарами, как благую Богиню, то призыв сократить человеческое вмешательство обретает двусмысленный подтекст, как если бы речь шла о насилии в сексуализированном смысле, а требование состояло в том, чтобы вернуть ей предположительно утраченную нетронутость. Однако не является ли работой фантазии, и даже художественным жестом, наделить планету и пейзажи сугубо человеческими чертами, выводить привлекательный женский образ из контуров лесов и полей? Грустным тут оказывается тот факт, что в первозданном рае девственной Природы не оказывается места для её многочисленных детей. В идеально чистой природе нет места не только для экоактивистов, но и для всей человеческой цивилизации с её первородными грехами и постоянными кризисами. «Природа в людях не нуждается». Как далеко мы можем зайти в этой прекрасной и притягательной фантазии, есть ли для неё граница в культуре, в речи? Можно ли дойти до заявления, что Природы для человека не существует?

Болезненным может оказаться прямой вопрос о том, куда выносятся из развитых стран все те вредные производства, за счет которых люди стран первого мира эффективно поддерживают свой ежедневный комфорт. Каждый из этих вопросов очень сложный, и требует участия квалифицированных независимых экспертов. Независимость от глобальных корпораций и идеологий – тоже зачастую болезненный вопрос, который удаётся вскрыть лишь во всестороннем многомерном обсуждении. А тем временем экология превращается из науки и государственных проблем в акционизм и современное искусство. Но этот художественный перформанс граничит с серьёзным бизнесом. Общество спектакля нуждается в зрелище, когда ребенок обличает голых королей – «глаза всех грядущих поколений прикованы к вам» – задача пристыдить бюрократов и мировых лидеров, это также и задача заставить их прикрыться хоть чем-то, хоть фиговым листком, остановить эксги-био-ционизм власть имущих. Где же в отношении этого стыда помещена сама посланница совести?

Риск свержения тотема

Есть ещё одна угроза, которая касается идеологий. Вокруг Греты медиаусилиями сгущается весь пафос борьбы с загрязнением окружающей среды. Однако там, где есть тотем, возникает и табу. Создание иконы экоборьбы неминуемо ведёт к свержению иконы, к иконоборчеству. Достаточно присоединить однозначный лозунг к какой-то неоднозначной фигуре, а затем вышутить и свергнуть эту фигуру – и тогда любые экологические усилия будут казаться смехотворными, чрезмерными. Например, в любом мегаполисе есть проблема разрастания городских свалок. В любой стране найдётся немало проблем. Но если примешать их к экостерии, кому на самом деле это может быть выгодно? Ведь любое здравое начинание можно превратить в его противоположность избытком фанатизма. Придётся ли клеймить все природоохранные инициативы за попытку навязать «власть зеленых»? Например, если гражданам не нравится отравляющий дым завода в черте города, будут ли ангажированные личности клеймить подобный протест как бездумный экофанатизм? Экологическая проблема, безусловно, есть, и она угрожающе серьёзна. Но как быть с угрозами войны и тоталитарных систем с ядерными кнопками? Следует ли истеризировать природоохранный дискурс, совмещая экологию с религией? Не превратится ли аргумент о защите экологии из рассуждения о разумном самоограничении – в новый аргумент для преследования политически неугодных? Всё это неприятные вопросы о грядущих идеологиях.


Просмотров: 60Комментариев: 2

Недавние посты

Смотреть все

© 2019